Папа ушёл в среду. Тихо, во сне, как любят говорить врачи — «без мучений».
Ну, знаете, как в анекдоте про пенсионера: «Ушёл тихо, без шума… даже сосед не заметил». Но вот меня это утешит? Не знаю.
Мама позвонила и голос у неё был такой ровный, что я подумала — либо она уже стала йогом и медитирует по часу в день, либо это шок. Я села на пол прямо в коридоре, не снимая пальто — так же неожиданно, как когда пытаешься понять, почему в холодильнике опять нет колбасы.
Первые три дня после похорон были похожи на марафон по выживанию с элементами квеста: ритуальное агентство (где цены выше, чем на чёрном рынке), звонки родственникам из далёких уголков страны — тех самых, кого видел последний раз ещё лет пятнадцать назад и думал: «А есть ли они вообще?» Двоюродная тётя Рая приехала из Воронежа с пирожками и сразу взяла кухню под контроль. Мама ходила за ней и кивала — как будто подписывала контракт на управление хозяйством.
Я наблюдала со стороны и думала: «Ну хоть кто-то здесь знает толк в пирожках и командовании».
Похороны прошли как в тумане. Я держала маму под руку — она не плакала, просто крепко сжимала губы.
Это её способ держаться — иногда люди сильнее слёз бывают. Поминки превратились в традиционное собрание: «Он был хорошим человеком», «Такой добрый», «Всегда поможет».
Да уж, папа действительно был классным — инженер тридцать лет на заводе (то есть настоящий герой труда), рыбалка по выходным (на случай если вдруг захочется поймать удачу за хвост), обожание советских комедий (без них жизнь была бы слишком серьёзной) и ни разу не повысил голос — а это уже подвиг.
На пятый день тётя Рая уехала домой. Мама попросила меня остаться — мол, помоги ей разобраться с вещами папы. Я взяла отгул на работе и сказала мужу: «Буду у мамы». Он понял без лишних вопросов — видимо, опыт семейных драм у него уже был.
И вот тут началось настоящее приключение: шкаф папин оказался кладезем истории!
Старые записные книжки времен СССР (как будто машина времени), значки (кажется, он коллекционировал их больше чем я носков), технические журналы 1989 года (которые даже бабушка назвать древними боится). Я аккуратно раскладывала стопками всё это богатство прошлого века. Голова была где-то далеко-далеко… На дне шкафа обнаружилась обувная коробка — я раньше её не видела; она лежала там словно забытый артефакт.
Внутри коробки были документы папы: диплом инженера (почти как билет в жизнь), военный билет (чтобы знать где служил герой) и старые фотографии — их я отложила для мамы.
А под всем этим лежал сложенный листок бумаги с почерком папиным — узнаваемым из тысячи!
«Катюша», начиналось письмо. Если ты читаешь это – значит меня уже нет рядом… Прости за главную ложь нашей семьи».
Тут я задумалась: главная ложь? Мы же жили обычной жизнью!
Мама варила борщ, папа ходил на рыбалку… Где тут ложь? Повернув листок – там указано позвонить Сергею Андреевичу Громову; номер телефона находится в синей записной книжке в правом кармане старого пиджака.
Я пошла к стопке вещей, нашла тот самый пиджак – тёмно-серый старичок из детства – сунула руку в карман и достала потрёпанную книжку с засаленными краями. Нашла номер Громова Сергея Андреевича и приписку “Он знает”. Руки дрожали так сильно, что казалось скоро запишется новый рекорд по дрожанию рук среди мирных граждан.