Третьи сутки в больнице — время, когда начинаешь чувствовать себя не пациенткой, а частью интерьера. Подъем, кормление, обход, кормление — и снова тихий час, который тихим бывает только в инструкциях. Моя Маша спала в прозрачной колыбельке, похожая на розовую крошечную старушку с кулачками у подбородка — настолько миниатюрная, что я всерьез задумалась: не перепутали ли меня с героиней сказки «Маленький Мук»?
На второй день ко мне подселилась соседка по палате — Оксана. Она вошла сама, без каталки и прочих церемоний, что сразу вызвало у меня и медсестры одинаковое уважение.
Ведь если человек может сам пройти 10 шагов до палаты после родов — значит он точно герой нашего времени. Поставила сумку, улыбнулась и спросила: «Можно форточку открыть?» Я ответила утвердительно — мне тоже было душно от запаха больничных тапочек и стерильного оптимизма.
Оказалось, что Оксана — молодая мама с олимпийским спокойствием. Пока я прыгала от каждого писка Маши как на батуте во время урагана, она кормила своего Артёма так спокойно, будто это был просто очередной эпизод сериала про будни родителей. Я спросила её: «Первый ребенок?» Она ответила: «Второй.
С первым тоже металась. Потом поняла: они живучие».
Тут я впервые за несколько дней рассмеялась так искренне, что даже медсестра выглянула из-за дверей с подозрением: «Все ли у вас в порядке?»
А потом появился Дима — мой муж с огромным пакетом мандаринов и мягкой игрушкой с бантом. Его взволнованный вид напоминал человека, который впервые пришел на экзамен без шпаргалок. Он долго смотрел на Машу молча и сказал: «Она очень маленькая».
Я попыталась его успокоить: «Три двести — это нормально». А он только покачал головой и произнес загадочно: «Это странно объяснять».
В этот момент Оксана взяла Артёма на руки. Дима случайно повернулся и застыл словно скульптура Родена перед музеем современного искусства. Он смотрел на чужого ребенка секунд три (что для него было рекордом терпения), потом перевёл взгляд на меня и снова к Артему.
Я попыталась разрядить атмосферу: «Это твой сосед?» Он тихо спросил: «Сосед?», а я поправила: «Соседки». Представьте себе эту сцену из жизни обычной семьи в больничной палате! И всё было бы комично, если бы не внутренний голос в моей голове шептал что-то вроде: «Стоп-стоп-стоп… Тёмные волосы… та же складка между бровями…»
Свекровь Валентина Николаевна появилась как гроза над мирным небом с бульоном в термосе и взглядом эксперта мирового класса по детским носам.
Она покрутила Машу в руках и заявила уверенно: «Дима в тебя!» На мои возражения о том, что нос пока больше похож на пуговку, свекровь ответила философски: «Пуговка — это Димина пуговка». После этого она взглянула на кроватку Оксаны и сказала нейтрально: «Хорошенький мальчик», а затем отвернулась ко мне так быстро, как будто хотела сказать без слов: «Ты тут все усложняешь».
Я пыталась успокоиться сама себя убеждая — гормоны шалят!
Но каждый раз глядя на Артёма ловила себя на мысли о сходстве с моим мужем. Это было похоже на сюжет дешевого детектива или телесериала типа “Кто отец?”, только без драматических музыкальных вставок.
На четвёртый день Дима вернулся с цветами и виноватым видом человека, который то ли забыл выкинуть мусор дома, то ли собирается сделать сюрприз жене после трех бессонных ночей в роддоме (или того хуже).
Я решилась задать вопрос прямо в коридоре больницы:
— Дим, ты знаешь эту женщину?
— Какую?
— Оксану… мою соседку по палате.